Борис Картавин [сокр. изд. 1971 г., худож. Ю. М. Шабанов] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— Никого нет…

— На всякий случай забирайся на дуб и сиди на ветке, — советую я, — вот на нижней ветке. Чуть что — беги в пещеру.

Витька карабкается на толстую ветку, садится свесив ноги.

— Ну, идите.

Хоть мы и подстелили под себя курточки, фуфайки и укрылись одеялами, лежать твердо и холодно. Хочется огня. Лягва предлагает разжечь небольшой костер. Притаскиваем с ним сухую ветку, которую я заметил днем у входа. Вход закрываем чем попало. Сухие тонкие палочки загораются сразу. Они весело потрескивают, и нам делается веселее. Садимся около костерка.

— Сразу б надо было развести, — говорит Козырь.

— И никто не увидит даже в бинокль.

— Съедим чего-нибудь.

— Завтра же вылазку сделаем.

— Сначала пронаблюдаем.

— Может, на дороге кого из них подстережем.

— Если б один он был.

— Мадьяры ездят за дровами. И в Никитовку ездят за мясом и яблоками.

— Ты чего написал матери?

— Написал, что ухожу в лес.

— А я — в деревню. Напрасно — что в лес…

Я начинаю думать про отца. Козырь тоже, должно быть, думает про своего отца. Лягва жует колбасу, крутит головой, разглядывая стены и прислушиваясь. Мне кажется, что у него уши шевелятся, как у собаки. Неожиданно я чихаю. Тотчас чихает Козырь и трет глаза.

Синего дыму набралась целая пещера. Ложимся и дышим над самым полом. Дым постепенно настигает нас, и дышать нечем.

— Трубу мы не сделали, — замечает Лягва.

Никто ему не отвечает. Молчим. Терпеть нет мочи. В носу режет, в горле режет. Мы кашляем. Голова начинает кружиться.

— Надо потушить костер.

— Давайте.

Лягва становится на колени, спускает трусы. Ветки шипят. Разбираем вход и вылезаем на воздух. Отдышавшись, выгоняем дым из пещеры. Он не выходит, и в конце концов ложимся, укутавшись в одеяла, под открытым небом. Здесь, пожалуй, теплее, чем в пещере.

Мне немного страшновато. Почему так — не знаю. Раньше, когда мы сюда прибегали ненадолго и когда оставались дотемна, мне не было страшно. Наоборот, казалось, что безопаснее этого места нет. А сейчас жутко. Кто-то постоянно шевелится в кустах. Вон там, где растет дикая яблоня. Вспоминается, как на базаре рыжий бородатый старик, продававший крупные помидоры, говорил, что война перегнала откуда-то в наши леса диких кабанов. Кабан наскочил в лесу около деревни на бабу, которая шла с сенокоса, сбил ее с ног и потоптал. Потом еще говорили там же на базаре, что появились дикие козы и кто-то видел медведя. Рука сама лезет в карман, пальцы сжимают пистолетик. Запихиваю руку с ним за пазуху. Если медведь нападет, нужно не растеряться — стрелять в упор. А куда в кабана стрелять? Где у него сердце?

— Борька? — голос Лягвы.

— Чего?

— Ты спишь?

— Нет.

— Пистолет заряжен у тебя?

— Заряжен.

— Вроде кто-то ходит, — говорит Козырь.

На затылке у меня зашевелились волосы. Спине холодно. Сажусь и, выставив вперед пистолет, держу его двумя руками. Совсем рядом, выше пещеры, трещат кусты и слышны шаги. Кто-то смело продирается через терновник. Нет, там выше растет, орешник. Что-то падает тяжелое на землю. Слышно сопение, и вроде кто-то откашлялся.

— Где ты, Вася? — хрипит настоящий человеческий голос.

— Сюда, сюда, Матвей, — отвечает еще голос.

Шаги удаляются. Тихо.

Мне не хочется показать, что испугался, и я говорю:

— Интересно, кто бы это мог быть?

— Может, партизаны?

— А может, бандиты или полицейские с немцами?

Прижимаемся друг к другу. Снова укладываемся. Только начинаю дремать, как подползает Витька. Он ложится рядом.

— Борька, пойдем вдвоем посидим, а потом я уйду, — шепчет он, — там страшно. Кто-то прополз подо мной… Много ползали.

Чувствую телом, Витька весь дрожит. Если б он не дрожал, я бы согласился стоять вдвоем, но сейчас хочу показать, что мне не страшно.

— Ладно, Витька, ты ложись, а я пойду… Надо привыкать…

Забравшись на дуб, думаю о том, что на ветке сидеть не так опасно, как на земле, и начинаю считать до тысячи. Где-то далеко-далеко прокатился гром. Гроза это или взрывы? Вверху на ветках что-то затрепыхалось. Должно быть, птица. Наверное, горлица. А может, кукушка. Но что это постоянно шевелится и тонко-тонко попискивает вокруг меня? Должно быть, кузнечики, букашки. Может, змеи или земляные жабы? Они по ночам ловят комаров. Змеи в наших лесах по деревьям не лазают. Это в джунглях, жарких странах они ползают по веткам, а у нас — по земле. Медянки лежат, свернувшись в несколько колечек, на пеньках или прямо на дорожках. Они любят светлые места. А вот черные змеи — эти водятся там, где густая трава, где кучи хвороста. Они любят сырость. В заброшенном саду около первого оврага много змей. Как они тогда нас не покусали? Я шел первым. И прямо из-под ног в разные стороны будто поплыли в траве, изгибаясь, черные толстые полосы. Я тогда закричал не своим голосом, бросился бежать, натолкнулся на Лягву, и мы оба чуть не упали. А от нас в обе стороны ползли толстые змеи. Что было бы, если б мы упали? Одна змея подняла острую плоскую голову, и я видел, как у нее дрожит высунутый двойной, язычок. Лягва говорит, что это жало. Когда змея укусит, место, в которое она укусила, распухает. Нужно как можно скорее высосать яд и бежать в больницу… Сейчас больниц нету. Значит, надо долго сосать. До скольких я досчитал? До трехсот сорока? Ладно, начну сначала. Раз, два, три, четыре… Может, это партизаны проходили. Скорей всего, они. Немцы побоятся ночью ходить здесь, даже и с полицейскими… А Васюру надо убить. И Яшу Жареные Гвозди поймать бы. Но он дальше своего магазина не ходит. Интересно: зачем он стал предателем? Может, он захотел сделаться буржуем? Так он не долго побудет им. И Кучеренко предатель, а Валерка не предатель. Предателями могут быть только взрослые. Надо быть взрослым, чтобы стать предателем, а Валерка еще мальчишка. Его отец, наверное, колотит. И мы его отколотим, он обманул нас, не пришел тогда. Заставим тащить штук сорок колов… Что сейчас мама делает? Она, конечно, прочитала мою записку… Ах, мама, миленькая, как я тебя люблю. Ты, пожалуйста, не плачь обо мне. Не нужно плакать. Дня через три я ночью прилезу через окошко. Или нет, завтра я брошу в комнату записочку тебе. Напишу, что я жив и здоров. И еще я брошу несколько плиток шоколада. Только вы сразу же съешьте его, а обертку выбросьте в уборную… Когда придут наши войска, мы с отцом вернемся домой. Я его найду все